Июль 21

Покемон

poke

Кремлевские звезды горят как Алеппо,
Брусчатка как кровь, вязнет в ней покемон,
Прогорклое небо полумесяцем слепит,
Я курю будто Сталин, пугая балкон.

Кот лежит на диване — грызет телевизор,
Взглядом задумчивым ест монитор,
Телеведущий как пьяный провизор,
Кондиционер ревет как мотор.

Утопают во лжи кремлевские звезды,
Над пропастью нет даже тени от ржи,
И лишь покемоны — пакетные монстры,
Поселились в остатках моей темной души.

Уже целый год не смотрю телевизор,
Его только смотрит усталый мой кот,
Ролик рекламный — минута стриптиза,
И не важно, что нет кота больше чем год.

Телефон не звонит, я наверно полковник,
Письма на почту долго идут,
Покемонами полон уже подоконник,
Сердце стучит как прогнивший батут.

Молния в небе — грядет сильный ливень,
Дождь — это не песня из ДДТ,
Мысли кружат — разум их коллективен,
Но не виден их отблеск в разбитом окне.

Люди на улице толпами зомби,
Рыщут в округе, сжимая смартфон,
Я курю на балконе будто Оливер Кромвель,
Одинокий и редкий как покемон..

Июнь 29

Серый дом

home

Аллея.
Серые дома,
Еще вчера были цветными,
Рама разбитого окна,
Двери
и ржавые перила.
Разгромлен призрачный подъезд –
Остатки от былой парадной,
По телевизору партсъезд,
Жара.
И пахнет не приятно.

Заклеен лентой объектив,
На еще теплом ноутбуке,
И вид его красноречив,
Будто какой актер «Кабуки».
Экран глядит как грустный кот,
Динамик в синей изоленте,
Фонит. И светится диод,
Заряд на десяти процентах.

За шторой виден тот же дом.
Будто со старой фотопленки,
А где-то между – бурелом,
Машины – ярлыки-иконки.
Детей измученный смартфон,
Застыл на желтой карусели,
И как-то сложно сочинен,
Мой труп на уголке постели.

Июнь 18

Густой туман расстелен по Москве

ttt

Густой туман расстелен по Москве,
Веган и вейпер наступают друг на друга,
Тут «Silent Hill», и вновь на рукаве,
Как группа крови стынет Кали-Юга.

Шинель промокла от дождей насквозь,
Мэр города с портретов корчит рожи,
И день за днем тут выживать пришлось,
В метро прокисшем, как в сортире дрожжам.

Гноится город ямами во тьме,
Скатерть дорог похожа на траншею,
И не приходит почтальон ко мне,
Мигрень мозг точит целую неделю.

А за окном куражится Москва,
Густой туман вот-вот войдет в квартиру,
Боярский в зеркале похож так на клопа,
В тело которого вселился Кикуджиро.

Часы на стенах полночь молча бьют,
Тень от кота плывет за ними следом,
В телеэфире грозный минипут,
И новости с просроченным обедом.

Рекламный ролик снова не о том,
На яхте провиси хоть три недели,
И хочется побыть простым котом,
Не важно Барсик или Церетели.

Июнь 7

Рекурсия

tv

На трассе зрелости моей,
Фрукт санкционный мнет бульдозер,
И трупы синие гусей,
Как DVD с фильмом «Газгольдер».

Ключом жизнь бьет по голове,
Устав за сто лет от депрессий,
С плакатом Цоя на стене,
Вожди готовятся на пенсию.

Пылью изглодан Мавзолей,
Над ним летит «Некрофилия»,
И голос Летова все злей,
Хоть, не меняется Россия.

По плану в ней уже давно,
Лишь комсомол теперь с крестами,
И не меняется говно,
На голубом телеэкране…

Июнь 4

Уснувший город

sleep_toun

 

Нью-Йорк глядит с потертого плаката,
Гулко стучит прогнившее нутро,
Безмолвно давятся огни в лучах заката,
Остатком памяти закрытого метро.

Свисают с неба провода как будто ленты,
Змеится речка по бетону пыльных вен,
Город уснул в раздробленных фрагментах,
Просроченных газет и старых цен.

Беззубые витрины, окна слепы,
Не светят в вечном мраке фонари,
В канализационном стоке пухнут скрепы,
Но мир давно поделен на нули.

Май 30

Я выпил с котом два фуфыря

fufyr

 

Я выпил с котом два фуфыря,
Мы с ним находились в районе Жуковской,
Надеюсь, все это было не зря,
Ведь кот мой два дня без прописки московской.
Усы закрутились, горит мескалин,
Пылают Вальхаллой большие глазищи.
Вечер подкрался, но я не один,
И мы пропиваем последнюю тысячу.

Май 27

Парадигма

paragigma

Подступает к горлу кровь —
Дань христианской парадигме,
Клинок — изогнутая бровь,
Одежда к телу мерзко липнет.
Поздно крылами трепетать,
Все мы в огромной мышеловке,
У Мавзолея ровно в пять,
Но нет у праздников винтовки.

Затерся старенький плакат,
Не видно призраков «Там-Тама»,
В кресле сидишь как психонавт,
Гремит в наушниках «Nirvana»,
И мой котейка как Курт мертв,
В душу глядит из фотографий,
Как плесень вересковый мед,
И не напишут эпитафий.

Нет больше у меня ружья,
Ствол под пластами серой пыли,
Вороны за окном кричат —
Чумы лихие бригадиры.
Ель в стекла тросточкой стучит,
Дождик накрапывает мелкий,
И радуга, будто петля,
Свисает с облачной побелки.

Май 26

Рим

RIM

Сосед назвал кота Катулла,
Я называю Барбадос,
И поднимая зад от стула,
В ночи идет Уроборос.
Хищно блестит вдали глазами,
Стоит как щетка пышный хвост,
В помойку прыгает из спальни,
Устроив хламу холокост.

Кричат надрывно в пылу драки,
Мой двор как будто Древний Рим,
Хлеба и зрелищ тем собакам,
Хоть, термин не употребим.
В моей тарелке стынет Цезарь,
Похожий на доннер-кебаб,
И утро — призрачный агрессор,
Гонит котов на пыльный тракт.

Водка в стакане запотела,
Пылают свечи на столе,
Мелькают как какой Отелло,
Порой коты в моем окне.
Весна давным-давно простыла,
Лето застыло в паре дней,
Остатки ночи утро смыло,
И в свете Рим как Уолт Дисней.

Май 25

Бункер

bunker

Пишу про позу Евы Браун,
Недавно видел в камасутре —
Она похожа на майдан,
Но крепко заперт темный бункер.
Чай в чашке будто бы фонит,
Жрут телек злые лангольеры,
Течет неспешный мирный быт,
Давно ракеты отгремели.

Листаю книги день и ночь,
От Достоевского в экстазе,
Сорокин может не помочь,
Пелевин стынет в пыльной вазе.
Томик Есенина грустит,
Над ним довлеют книги Уэлша,
И Ленин лечит гепатит,
Но в прошлом этот ganeration[1].

Московской пустоши места,
Во снах похожи так на тундру,
Но нет у бункера окна,
Вуглускр ест во тьме чучундру.
Тени мелькают в зеркалах,
Двойник не бреется недели,
И мозг весь в «битых» секторах,
На диски жесткие поделен.

Пластины немощно хрустят,
Бьются на острые осколки,
И цифры «Двадцать пятьдесят»,
Дрожат на тоненькой картонке.
Но это явно прошлый век,
Как мир прогнулся ржавый бункер,
И пыльный мир библиотек —
Иллюзий выцветших рисунки…

[1] «Дженерейшен».

Май 22

Таблетка гидроперита

lsd

Таблетка гидроперита
Растворяется на языке,
Валяюсь пьяный в корыте,
Как панк — на стиральной доске.
Макает башку с ирокезом,
В раздолбанный унитаз,
Чем-то похожий на Пьеху,
Уставший Михайлов Стас.

Заляпана краской косуха,
Трещат на ляжках штаны,
Забиты татухами руки,
Зеленеет кусок бороды.
Фингал чернеет под глазом,
Улыбка как у Горшка,
Срастается с унитазом,
Как в фильме «На игле» два.

А я в корыте валяюсь,
Утекая в промозглый бэд трип,
Как слоган рекламный вливаюсь,
Взрываюсь внутри как талиб.
Ремейком на Че Гевару,
Киркоров видится мне,
Врезаясь на желтой «Camaro»,
В столбы у меня в мозжечке.

И утро никак не наступит,
Зациклился жуткий кошмар,
Дерьмом толчется в ступе,
Где вертятся трэш и угар.
А мне бы только проснуться,
Понять бы потом что к чему,
Но сны вином крымским льются.
В чашу Троицкому-Пауку.