Июнь 4

Уснувший город

sleep_toun

 

Нью-Йорк глядит с потертого плаката,
Гулко стучит прогнившее нутро,
Безмолвно давятся огни в лучах заката,
Остатком памяти закрытого метро.

Свисают с неба провода как будто ленты,
Змеится речка по бетону пыльных вен,
Город уснул в раздробленных фрагментах,
Просроченных газет и старых цен.

Беззубые витрины, окна слепы,
Не светят в вечном мраке фонари,
В канализационном стоке пухнут скрепы,
Но мир давно поделен на нули.

Май 30

Я выпил с котом два фуфыря

fufyr

 

Я выпил с котом два фуфыря,
Мы с ним находились в районе Жуковской,
Надеюсь, все это было не зря,
Ведь кот мой два дня без прописки московской.
Усы закрутились, горит мескалин,
Пылают Вальхаллой большие глазищи.
Вечер подкрался, но я не один,
И мы пропиваем последнюю тысячу.

Май 27

Парадигма

paragigma

Подступает к горлу кровь —
Дань христианской парадигме,
Клинок — изогнутая бровь,
Одежда к телу мерзко липнет.
Поздно крылами трепетать,
Все мы в огромной мышеловке,
У Мавзолея ровно в пять,
Но нет у праздников винтовки.

Затерся старенький плакат,
Не видно призраков «Там-Тама»,
В кресле сидишь как психонавт,
Гремит в наушниках «Nirvana»,
И мой котейка как Курт мертв,
В душу глядит из фотографий,
Как плесень вересковый мед,
И не напишут эпитафий.

Нет больше у меня ружья,
Ствол под пластами серой пыли,
Вороны за окном кричат —
Чумы лихие бригадиры.
Ель в стекла тросточкой стучит,
Дождик накрапывает мелкий,
И радуга, будто петля,
Свисает с облачной побелки.

Май 26

Рим

RIM

Сосед назвал кота Катулла,
Я называю Барбадос,
И поднимая зад от стула,
В ночи идет Уроборос.
Хищно блестит вдали глазами,
Стоит как щетка пышный хвост,
В помойку прыгает из спальни,
Устроив хламу холокост.

Кричат надрывно в пылу драки,
Мой двор как будто Древний Рим,
Хлеба и зрелищ тем собакам,
Хоть, термин не употребим.
В моей тарелке стынет Цезарь,
Похожий на доннер-кебаб,
И утро — призрачный агрессор,
Гонит котов на пыльный тракт.

Водка в стакане запотела,
Пылают свечи на столе,
Мелькают как какой Отелло,
Порой коты в моем окне.
Весна давным-давно простыла,
Лето застыло в паре дней,
Остатки ночи утро смыло,
И в свете Рим как Уолт Дисней.

Май 25

Бункер

bunker

Пишу про позу Евы Браун,
Недавно видел в камасутре —
Она похожа на майдан,
Но крепко заперт темный бункер.
Чай в чашке будто бы фонит,
Жрут телек злые лангольеры,
Течет неспешный мирный быт,
Давно ракеты отгремели.

Листаю книги день и ночь,
От Достоевского в экстазе,
Сорокин может не помочь,
Пелевин стынет в пыльной вазе.
Томик Есенина грустит,
Над ним довлеют книги Уэлша,
И Ленин лечит гепатит,
Но в прошлом этот ganeration[1].

Московской пустоши места,
Во снах похожи так на тундру,
Но нет у бункера окна,
Вуглускр ест во тьме чучундру.
Тени мелькают в зеркалах,
Двойник не бреется недели,
И мозг весь в «битых» секторах,
На диски жесткие поделен.

Пластины немощно хрустят,
Бьются на острые осколки,
И цифры «Двадцать пятьдесят»,
Дрожат на тоненькой картонке.
Но это явно прошлый век,
Как мир прогнулся ржавый бункер,
И пыльный мир библиотек —
Иллюзий выцветших рисунки…

[1] «Дженерейшен».

Май 22

Таблетка гидроперита

lsd

Таблетка гидроперита
Растворяется на языке,
Валяюсь пьяный в корыте,
Как панк — на стиральной доске.
Макает башку с ирокезом,
В раздолбанный унитаз,
Чем-то похожий на Пьеху,
Уставший Михайлов Стас.

Заляпана краской косуха,
Трещат на ляжках штаны,
Забиты татухами руки,
Зеленеет кусок бороды.
Фингал чернеет под глазом,
Улыбка как у Горшка,
Срастается с унитазом,
Как в фильме «На игле» два.

А я в корыте валяюсь,
Утекая в промозглый бэд трип,
Как слоган рекламный вливаюсь,
Взрываюсь внутри как талиб.
Ремейком на Че Гевару,
Киркоров видится мне,
Врезаясь на желтой «Camaro»,
В столбы у меня в мозжечке.

И утро никак не наступит,
Зациклился жуткий кошмар,
Дерьмом толчется в ступе,
Где вертятся трэш и угар.
А мне бы только проснуться,
Понять бы потом что к чему,
Но сны вином крымским льются.
В чашу Троицкому-Пауку.

Май 20

От сердца к солнцу

ziga

Дисклеймер: «Следственный комитет: школьники не зиговали, а показывали, где Солнце».

У нас игра «от сердца к солнцу»,
Солнце глядит сквозь облака,
Они, подобные тевтонцам,
Кричат ответное «Ура!».
Рука похожая на «зигу»,
Любовь похожая на сон,
Но комитет плетет интриги,
И школьник — злобный покемон.
«Один», «Четыре», «Восемь», «Восемь»,
Как разноцветные мелки,
Но кепка с цифрой «Два-Два-Восемь»,
Им жжет последние мозги.
Лютует кодекс уголовный,
Но это только лишь игра.
Звенит звонок, и с мордой скорбной,
Школяр идет — ждет алгебра.
Хоть и не выучил уроки,
И двойка жирно в дневнике,
Менты повинтят на пороге,
Суд — не примеры на доске.
И солнце нам засветит грустно,
Дожди пройдутся по Москве,
Игра игрой, но думать нужно,
Как руку поднимать тебе.

Май 20

Самопальный «Бейлис»

hovan

(Читать в стиле Маяковского)

Я делал самопальный «Бейлис» —
Сгущенка и водяра в блендере,
Кот оккупировал карниз,
И смотрит Футураму с Бендером.
Он строил вчера луна-парк,
Но без бухла и блек-джека,
Я с блендером как Тони Старк,
В котором живет Бекмамбетов.
Кофе в посуду плесну,
Но, сосед-пидарас с перфоратором,
Дырит очередную стену,
Играя с «BOSH», как с вибратором.
И она ко мне не придет,
Пить это адское пойло,
Лишь перфоратор орет,
И жизнь будто гейское порно.

Май 15

Евровижн

k4uBIaZ7noA

Горит пердак российского народа,
И евровиденье мешает крепко спать,
Кончиты водят злобно хороводы,
Скрипач на лыжах станет удивлять.
Плывут по воздуху в ночи виолончели,
Австралия хладит свой жгучий пыл,
И кенгуру вколол себе «качели»,
Туземец с горя бумеранг пропил.
И мишка с балалайкой грустный тоже,
Печально вьется яркий триколор,
А конспирологи друг другу квасят рожи,
Про совпадения твердит один монгол.
И Децел встал в малиновом камзоле,
Запел со сцены тихо о любви,
Король ремейков выпил водки в холле,
И покраснел как чьи-то «Жигули».
Конкурс прошел и стихли мигом песни,
И победитель с бала на корабль,
А я сижу с котом на Красной Пресне,
И в глубине души горит сентябрь.

Май 14

Скорблю с утра по РБК

big_brother

Скорблю с утра по РБК,
Такая пятница тринадцать,
Судьба рунета не легка,
И будет некуда податься.
Запрет на выезд и на въезд,
Кругом рука Роскомназдора,
По телевизору партсъезд,
И нет другого кругозора.
Перекрывают Интернет,
Живешь как в книге «двадцать двадцать».
Взгляни назад на двадцать лет,
И Оруэлл начнет смеяться.
Сюжет не нов и опоздал,
Не далеко до плагиата,
А впереди расстрельный зал,
И постеры «Большого Брата».